...ты любишь дождь и тень. Но всегда ждешь солнца и безоблачного неба, будто от этого зависит, чья то жизнь. Чем больше проходит мимо нас солнечных дней, тем больше ты жаждешь осени, погружаясь в ее спокойную прохладу. И там, в глубине обреченности на зиму, ты будешь вспоминать именно эти солнечные дни, неслышно шевеля губами, повторяя голоса заката, тихие разговоры вечерних сумерек, вздыхая рассветом, и замолкая ночью. Ты будешь закрывать глаза, и на тебя обрушаться картины тех дней, которые ты не смогла забыть, рождая из глубины пережитые чувства, снова заставляя сердце биться чаще. Все что было – то было с тобой, все чего не было – то не произошло, все остальное, ты знаешь только со слов других, но этому не надо верить. Если этого не было с тобой, значит, не было никогда. Но я точно помню, что эти дни ты Жила. Наверное, поэтому я и теперь так ясно вижу то, что было тогда.

Все началось ровно в полдень, тогда мы впервые обрели свою цель. А с ней и смысл. Тогда , для десятков людей, вся жизнь заключилась в маленьких точках на карте, и появилась дорога, по которой, сплоченные одной общей целью люди, сдлелали свой первый шаг. Прячась от солнца под деревьями Марииненского парка, одно за другим мы брали КП, и с каждым взятым пунктом, одна точка на карте переставала существовать, теряя свой смысл. Подгоняемые общим азартом сначала все было очень быстро, мимо проносились лестницы, каменны е колодцы, стены, деревья, остававшиеся где то позади, и люди в красных футболках следовавших в разные стороны. Но потом стало все меньше попадаться людей, и контрольных пунктов, время незаметно стало завязыватся вязким узлом, и чем дальше мы заходили, тем сильнее завязывался этот узел. Шахта аскольдовой пещеры, опора смотровой площадки, дерево у забора, фонарь под опорой железного моста, бывшим дипломной работы архитектора Патона, и вот снова арка-радуга. Ее своды были такими огромными, что их почти никто не замечал, а до вершуны было словно до неба. И как до неба, кажется, вот вот, и дотянешься рукой. А нет – выше. И так тянешься тянешься, а оно все дальше, не дотянешься. Может, так же на небо смотрел архитектор Патон, может, к нему тянулся руками, пытаясь достать до вершины, и не сумев этого сделать, в бессильном гневе, решил создать подобие небесного свода – мост, который бы изо дня в день топтали человеческие ноги. Так человек подмял под себя небо. Наивный.

Я часто разговариваю с твоим призраком во тьме, мне известны все его помыслы, страсти и желания. Но никогда я не чувствую его прихода. Он является неожиданно, ступая в серых, словно, прах под ногами, дневных тенях, или пробираясь в ночных сумерках. Когда мы мчались по дороге Труханова острова, он все время следовал рядом, мешая ошибиться. Такие как он не ошибаются. Никогда. Теперь никогда. Он исчез, как только мы подъехали к Московскому мосту. Вместе с нами выскочив из тенистой аллеи, он сгорел в жарких лучах дневного солнца. Мы спустились по веревке с московского моста на пляж. Рядом, сверху спускались гирлянды из людей и велосипедов, плавно опускаясь на землю, и ненадолго склонившись в гротескном реверансе, они снова спешили в дорогу.

Золото. Оно везде: на деревьях, в траве, плещется на воде, блистит в воздухе, медленно, как пух, опадая на землю. Золотая лихорадка охватывает десятки людей, притупляет все чувства, кроме одного, неистребимого желания двигаться вперед. Мимо проносяться аккуратно высаженые аллеи деревьев, парковые дорожки, гуляющие по ним люди. Все больше и больше Пути оставалось за спиной. Все было так, пока ты не упала. Неожиданно мы выпали из игры, будтно по велению перста указывающего на двери, мы сделали первый шаг за порог. Но в твоих глазах горел азарт, он не дал сделать второй. Кому известно какой цены стоило тебе подняться снова? Встать на ноги, и наперекор недоброму случаю, вновь ступить на Дорогу?

Тогда я решил играть свою роль в этой игре до самого конца, чего бы это теперь мне не стоило.

Серые тени становились длиннее. Медленно поворачивались вокруг тех, кто их отбрасывал, терялись в дорожной пыли, сливались с другими тенями. Часы растягивались на долгие минуты, минуты тянулись целую вечность. Невыносимо медленно мы рвались к своей цели, хотя казалось, что отдаем последние силы. Предательски ныло тело, не желая двигаться дальше, но все же мы упорно шли вперед.

Я видел ледяную решимость в твоих движениях, она придавала мне уверенность. Я плохо различал черты твоего лица в темноте, но видел блеск в твоих глазах, он давал мне надежду. Ты видишь деревья и облака, я вижу лес и небо. Иногда ты видишь всю вселенную, и тогда, я стараюсь разглядеть ее в твоих глазах. Иногда, я вижу свое отражение в твоих глазах, и тогда становлюсь всей вселенной. Для тебя. Сейчас я стараюсь рассмотреть в твоих глазах весь мир. Я смотрел в темные небеса, где плясали бесы, а в водах пятого океана тихо тонуло солнце. Дорога уходила куда то далеко, растворяясь в багровых ранах рассченного, закатывающимся светилом, неба.

Мысленно снимаю треуголку – моя Эльба все еще была в тумане.

До цели было еще так далеко.

Ты знала чем все закончиться. Почему ты не печалишься об этом? Ты говоришь, это лучшее что могло случиться, ведь главное не сама цель, а ее поиск. Ты говоришь, что закат так же прекрасен как и рассвет, ведь чувство радости и потери одинаковы. Ты говоришь, о том что нашла все что хотела найти здесь, и оставила все что хотела потерять, и только вода сохранит отпечаток от прошлого, и ветер где-то развеет сказанные слова. Ты говоришь, что навсегда запомнишь огромные, совиные глаза ночи, следящие за нами невидящим взглядом, когда звезды над нами, снова стали огромными и пылкими, запомнишь время, текущее прочь, будто вода протекающая сквозь пальцы, ты запомнишь когда его было так много, кажеться – только бери, все твое! Ты говорила. А закатное солнце снова, словно Нерон Рим, подожгло горизонт, и ты чувствовала себя Нероном, я видел огонь в твоих глазах. И вдохновение.

Уходящее время забрало с собой прошлые чувства, сделало тусклыми, некогда яркие краски, притупило память. А я запомнил тебя такой ...

...ты любишь дождь и тень...

20.08.2005 V.