Это было время, когда я еще был молодым горным инструктором на учебно-спортивных сборах. Мы отрабатывали приемы индивидуального спуска на фирновом склоне. Фирн, кто не знает, это когда уже не снег, но еще не лед - некое среднее состояние. Преодолевать крутые склоны, покрытые глубоким снегом физически очень трудно, а такие же склоны, покрытые льдом - технически сложно, а фирн - это то же самое, что для горожанина асфальт.

Итак, мы отрабатывали на фирновом склоне спуск в кошках и с ледорубом. Кошки - это не домашние животные, а вид альпинистского снаряжения, напоминает сандалии, только металлические и с шипами. Первое упоминание подобного снаряжения для передвижения по горным ледникам я нашел у древнегреческого географа Страбона, который описывает кожаные сандалии с металлическими шипами у калхов - жителей горной Колхиды. А ледоруб - это средство выживания, как шутят альпинисты. На заре альпинизма, естественно, в Альпах, горные проводники ходили с альпенштоками (палки с металлическим наконечником) и обыкновенными топорами для вырубания ступеней на ледовом склоне. Потом один известный альпинист взял и соединил палку и топор, и получился ледоруб.

Об истории экспедиционного снаряжения я могу говорить часами, даже сутками, поскольку этим занимался профессионально последние 25 лет. Но этот рассказ не о горном снаряжении, а о женщинах в горах. Поэтому мы возвращаемся с вами на фирновый склон, где моя группа под моим руководством отрабатывает спуск. Я спускался первым, показывал. Участники моей группы повторяли, спускались за мной. В любых сложных условиях очень важны четкие, короткие команды, которые часто в горах спасают жизнь. Поэтому в сложных условиях альпинистских восхождений и перевальных походов все общаются на «ТЫ». Так было всегда и в моей горной практике. Но случилось исключение.

У меня в группе оказалась девочка из очень интеллигентной московской семьи. Как ее занесло в наш московский «Спартак», я не знаю. Я был фанатом горной жизни, строгим и консервативным инструктором. Для меня горные традиции были превыше всего. У меня, как у инструктора, на этих сборах получалось все отлично, кроме одного - заставить эту девочку обращаться ко мне на «ТЫ». Она ВЫкала всем, тем самым вносила какую-то дисгармонию в нашу походную, можно сказать, интимную жизнь. И вот, на этом склоне наступил момент истины. Когда я был внизу склона, за моей спиной, сверху раздался крик этой девушки: «Григорий Григорьевич! Извините, пожалуйста, я на Вас камень сбросила!».

Хочу пояснить для моих уважаемых читателей, не знакомых с горной спецификой. Камни в горах не только падают, они чаще всего прыгают по склону как мячики. Камни подразделяются на типы по размерам. Например, есть «орехи», есть «утюги», есть «чемоданы», а есть «шкафы». На меня прыгала как мячик «тумбочка», и ее траектория проходила как раз через меня.

Но тогда я был в прекрасной форме и к этому оказался готов. Я сгруппировался, сжался как пружина. На моих ногах были кошки, в руках - ледоруб, на голове - каска, а в голове одна только мысль как молния: «Вот оно, то самое мгновение, что делит будущее на ужас и кайф, мгновение, в которое успеваешь увидеть всю свою жизнь. Господи! Спаси и сохрани!».

Возможно, в моей голове тогда промелькнула совсем другая мысль - не помню, но, слава Богу, все обошлось. Я успел отскочить и «тумбочка» запрыгала дальше по склону, набирая скорость и прыгучесть. Грохот раскатистым эхом ушел за скалы. Наступила тишина, причем полная. В педагогическом плане, тишина - это рай для инструктора, когда аудитория жадно ждет слово своего учителя. И мое СЛОВО было! Точнее слова! Я говорил громко и четко трехэтажным, русским, отборным, я бы сказал даже изощренным матом. Все, что я знал и когда-либо слышал в общественных банях и пивных, от партийных начальников и колымских бичей - от всех любителей и знатоков русского мата, я прокричал вверх, где на крутом склоне, в окружении величественных скал замерла моя группа и та милая, испуганная девочка.

Горы, группа и эта бедная девушка услышали мое конкретное мнение о женщинах в горах, о женщинах за рулем, о женщинах в политике, о женщинах-космонавтах, о девушках из интеллигентных московских семей, о девушках на обочинах дорог и прочее, прочее, прочее…

Бедная девушка. За несколько минут она узнала такую глубину, такую широту, такую многогранность русского языка, что три дня вообще не могла говорить. Она молчала.

Я думаю, это был шок. Но смена подходила к концу, и надо было идти на зачетное восхождение. По правилам самого слабого участника берет в свою связку инструктор, поэтому я шел в одной связке с этой молчаливой девочкой. Шла она не уверенно, было ясно, что горные походы не для нее. На крутом склоне она сорвалась.
Красиво, по классике. У-у-ух! А может, ах!

Каждый раз, когда я вспоминаю этот случай, я почему-то вспоминаю одну альпинистскую шуточную песню: «Булинь развяжется бесшумно, и крик растает в тишине: « А-а-а-а-а!», не доверяйте деве юной крепить перила на стене». Она зацепилась одной кошкой за другую и заскользила по склону. Конечно, она забыла сразу все приемы самозадержания, она просто скользила, набирая скорость. Но тогда я был, как я уже говорил, в прекрасной форме и к этому срыву был готов. Снаряжение выдержало, веревка смягчила рывок, и все закончилось интеллигентно, методически правильно и педагогически корректно.

А вечером в лагере в инструкторской палатке, как требует инструкция по первой помощи, я осмотрел и ощупал ее с головы до ног на предмет закрытых и открытых переломов, а потом обработал йодом ее синяки с большим удовольствием и нежностью. А потом, как требует инструкция для профилактики осложнений, мы выпили из моей фляги по чуть-чуть 70-тиградусной настойки элеутерококка… Потом мы выпили за здоровье… Потом за наши горы… Потом на брудершафт…
А потом мы как-то незаметно перешли на «ТЫ».
А потом …

Но это уже было без всяких инструкций.